Хэштег: #ГБР
Ищите во всех сетях!

Группа Быстрого Реагирования // Литература // Александр Сидоров – Песнь о Моей Мурке

Александр Сидоров – Песнь о Моей Мурке

Итак, в конце сентября на книжные полки магазинов ляжет совершенно неожиданный труд. Не удивляйтесь, это действительно энциклопедия русской блатной и уличной песни. Книга выходит в издательстве "ПРОЗАиК", входящем в "Книжный клуб 36.6". Но не стоит думать, что это просто сборник текстов (в таком случае мы бы о нём писать не стали). Эта книга – настоящий экскурс в историю, попытка разобраться в этом противоречивом явлении, до сих пор порождающем много споров, попытка опровергнуть мнение многих эстетов о том, что блатная песня – мрачное порождение советского времени и шанс понять, почему же она до сих пор знакома всем без исключения жителям России. Александр Сидоров — журналист, писатель, поэт, филолог, исследователь уголовно-арестантской субкультуры России и СССР. Автор многих книг и исследований, в том числе двухтомной «Истории профессиональной преступности Советской России», «Словаря блатного и лагерного жаргона (южная феня)», «Тюремных баек», этимологических очерков «Жемчужины босяцкой речи» и др. Сегодня мы представляем вам для ознакомления небольшую часть вступления книги «Песнь о Моей Мурке» Александра Сидорова.
Александр Сидоров – автор книги Песнь о Моей Мурке

«Граждане, послушайте меня…»

В стране советской полуденной
среди степей и ковылей
Семен Михайлович Буденный
скакал на рыжем кобыле.

Он был во кожаной тужурке,
он был во плисовых штанах,
он пел народну песню «Мурка»,
пел со слезою на усах.

И вот, когда уж эта Мурка
совсем убитая была,
была мокра его тужурка,
навзрыд рыдала кобыла.

Когда же кончились патроны
и петь уж не хватало сил,
четыре белых эскадрона
Семен Михалыч порубил…

Народное

Книга, которую ты, читатель, держишь в руках — пожалуй, первая и единственная в этом роде. Это не сборник так называемых блатных песен. То есть, конечно, тексты этих песен здесь присутствуют. Но автор задался целью куда более интересной: рассказать об истории известных уголовно-арестантских (обычно называемых блатными) и уличных песен.

История эта не только занимательна, увлекательна сама по себе. Дело в другом. Не зная ничего о создании произведений низового фольклора, об их корнях, о том, как они жили в среде блатного и каторжанского народа, как изменялись, какие реалии отражали, почему из уголовного и лагерного мира хлынули в общество, нашли в нем живой отклик и поются до сих пор — так вот, не зная ничего этого, мы лишены возможности глубоко и объективно судить и о нашей российской истории, и о нашей российской ментальности (или, говоря проще, о «закваске», национальном характере россиянина).

Именно рассказам о самых знаменитых уркаганских, арестантских, босяцких песнях и посвящена эта книга. Вы узнаете из собранных здесь очерков много нового, любопытного, веселого, трагического, страшного, нелепого, героического о, казалось бы, давно знакомых и нехитрых по содержанию образчиках блатной лирики.

Подробно останавливаться на содержании своего исследования я не стану. А вот о феномене самой русской блатной песни есть смысл поговорить подробнее.

Беда определенной части нашей интеллигенции, которая пытается формировать взгляды всего общества, состоит в том, что эти «интеллектуальные сливки», увы, не просто страшно далеки от народа. Они его, этот народ, даже не пытаются понять. Зачем? Ведь именно они, «сливки», якобы призваны воспитывать, учить, пробуждать от спячки всю остальную лапотную массу, которая, на взгляд доморощенных интеллектуалов, оказывается грязной, вонючей, дикой, забитой и убогой.

Нет спору: еще Александр Сергеевич Пушкин ставил себе в заслугу то, что «чувства добрые он лирой пробуждал». Однако ненавязчиво хотелось бы напомнить, что именно Пушкин впервые заставил русскую литературу заговорить простым, народным языком. Возьмем хотя бы строки из «Графа Нулина»:

Индейки с криком выступали
Вослед за мокрым петухом;
Три утки полоскались в луже;
Шла баба через скотный двор
Белье повесить на забор…

Они воспринимались в пушкинское время чем-то типа одесской песенки «Как-то по прошпекту с Манькой я гулял…». Неудивительно, что критики называли «Нулина» «похабным». Да разве только эту поэму? «Хамской» считалась среди «высоких пиитов» даже «Руслан и Людмила». Иван Дмитриев в сердцах даже написал: «Мать дочери велит на эту сказку плюнуть». Стихи Пушкина не раз объявляли «мужицкими», «неприличными», «низкими». Но шипение и бормотание всех этих зоилов сейчас интересует разве что историков литературы — как нелепый казус.

Не поймите меня превратно: я ни в коей мере не сравниваю классическую уголовную песню с творениями Великого Арапа. Я призываю всего лишь к одному: если человек берется судить о каком-то предмете или явлении, он обязан знать, о чем говорит, владеть историей предмета, объективно рассматривать его со всех сторон.

Александр Сидоров

В последнее время классическая «низовая» песня — каторжанская, арестантская, уголовная, дворовая — все чаще становится чуть ли не поводом к войне в российском обществе, причем порою выступления отдельных деятелей культуры иначе как шокирующими назвать нельзя. На переднем крае атакующих блатную песню оказался режиссер Марк Захаров (чьи спектакли и фильмы достойны огромного уважения). Между тем статья «Шоу маст гоу он» в газете «Московский комсомолец» от 16 января 2003 года, где Захаров набрасывается на известную песню «Мурка», по-моему, способна у нормального человека вызвать лишь недоумение.

Марк Анатольевич вроде бы пытается защитить великую русскую культуру и духовное здоровье соотечественников. Он пишет:

«Самое замечательное, что я видел в новогодних программах Центрального телевидения, — это, конечно, «развлекательную» программу «Шансон» 11 января.

Гвоздем зрелища явилась старая воровская песня «Мурка», которая была аранжирована и спета выдающимися мастерами нашего шоу-бизнеса с редким, якобы ироническим подтанцовочным размахом.

Понимаю, что это неотъемлемая часть нашей криминальной истории, нашей маразматирующей массовой культуры. Согласен, что без нее трудно почувствовать себя патриотом. На моей памяти эту задушевную песнь с упоением пели в пионерских лагерях дети социалистических зэков и их конвоиров. Я сам горланил ее, получая, вероятно, какую-то недостающую мне, уроду, осьмушку «блатной романтики» — романтики люмпенизированного отребья, поток крови, групповых изнасилований, поножовщины и постоянных, зловонных воплей: «Я тебя, сука, попишу!..»

Вопрос: теперь, когда мы пытаемся обрести иной уровень в своем общественном развитии, когда, потеряв великую державу, раздавленную большевистской доктриной и обнаглевшим криминалом всех мастей и градаций, стремимся вписаться в мировую цивилизацию — теперь-то мы наконец должны воспринять дебильную с точки зрения русской словесности «Мурку» как постыдную историю злобных недоумков, опустивших страну к замерзающей параше?.. Ан нет! Она — наша поющая и гогочущая душа! Даже сегодня, когда мы все вместе корчимся в духовных и демографических муках».

Лукавства и невежества в этих утверждениях — через край. Если уж автор решил обрушиться на общество, породившее культ блатной песни, он должен был начинать вовсе не с СССР.

Русская блатная, или, правильнее сказать, уголовно-арестант¬ская песня берет начало от песни разбойничьей. При этом надобно заметить, что русская разбойничья песня тесно связана с традициями песни народной, отличаясь от нее лишь по тематике. А так — те же стилистические приемы (зачины, параллелизмы и др.), даже язык не какой-то тайный, а обычный, доступный пониманию любого крестьянина или горожанина.

А почему? Да потому, что разбойничьи, уголовные песни, как объясняет нам известная энциклопедия Брокгауза и Ефрона, «находятся в связи с историей разбоев в России. В древней Руси разбой и войны часто отождествлялись; даже лучшие князья, как Владимир Мономах, допускали походы с характером разбоя, напр. при взятии Минска… Разбои стали усиливаться в Московском государстве после татарского нашествия и с XIV-го ст. приняли широкие размеры, причем главной ареной разбойничества с течением времени стало Поволжье и московская Украина. Впрочем, и Новгородский север пользовался в этом отношении незавидной славой. Многочисленные разбойничьи шайки из новгородской вольницы — «ушкуйники» — грабили села и города, жгли церкви и мучили жителей. Самый страшный набег ушкуйников на Кострому отмечен в летописи под 1375 г. Предания о новгородских ушкуйниках отразились в былинах о Василии Буслаеве, в особенности в эпизоде встречи Васьки Буслаева с атаманами казачьими. На юго-восточных окраинах Московского царства с половины XV ст. разбойничество почти сливается с казачеством. Московское правительство вынуждено было посылать против разбойников военные отряды. Случалось, что разбойники разбивали царские войска и убивали воевод».

К сожалению, замечательная энциклопедия умалчивает о том главном, что делало разбойничьи песни не замкнутым фольклором преступников, а истинно народным достоянием. А причина состоит в том, что герой разбойничьих песен свободен от тяжкого труда и унижения крепостного крестьянина и солдата, а позже — фабричного рабочего, зависимого от хозяина. Разбойник — это прежде всего свободный, «вольный» человек. Причем свободен он практически от всего — от дома, семьи, морали и законов общества. Закон для него — это его собственная воля. Не случайно лишь в русском языке «воля» и «свобода» оказываются синонимами. В крови, в генетическом коде русского, а шире сказать — российского человека заложена тяга к бесшабашной, безграничной «вольнице».

Разбойник русских народных песен — это бесшабашный, удалой молодец, который является в некотором смысле и народным мстителем, поскольку грабит и убивает богатых. Нередко он — жертва несправедливой случайности и поэтому частично оправдан во мнении народа, выступает не злодеем, но страдальцем.

Да и как же простолюдину, крестьянину, солдату с его рекрутчиной было не любить разбойничью песню! <...>

Александр Сидоров

Выскажись!

LORDI


!