Хэштег: #ГБР
Ищите во всех сетях!

Группа Быстрого Реагирования // Литература // Анатолий Лысенко - ТВ живьем и в записи

Анатолий Лысенко - ТВ живьем и в записи

Мэтр отечественного телевидения, завкафедрой Высшей школы экономики, президент Международной академии телевидения и радио, член Правления Российской академии телевидения, лауреат Государственной премии СССР и премии ТЭФИ Анатолий Григорьевич Лысенко в своих воспоминаниях рассказывает о том, с какими энтузиазмом, выдумкой и задором делались легендарные, всеми любимые телепрограммы: КВН, «А ну-ка, девушки!», «Это вы можете», «От всей души», «Что? Где? Когда?», «Наша биография»; о том, как работалось в Молодежной редакции Центрального телевидения, как создавался знаковый «Взгляд», ВГТРК, первым генеральным директором которой он был, наконец, как обрел новую жизнь канал ТВЦ. Но главное в этой книге - рассказ о людях, на встречи с которыми так щедра судьба к автору. Героями воспоминаний стали Маргарита Эскина, Кира Прошутинская, Александр Масляков, Владимир Ворошилов, Константин Эрнст, Олег Добродеев, Андрей Разбаш, Юрий Никулин и многие-многие другие.
В полной версии статьи – отрывок из книги Анатолия Лысенко «ТВ живьем и в записи».
На заводской практике во время учебы в МИИТе
На заводской практике во время учебы в МИИТе

«Ящик»

О телевидении я прочитал в каком-то научно-фантастичес¬ком произведении. Хотя нет, это была книга из серии «Военные приключения». Небольшая книга Льва Овалова, оставшаяся в памяти великолепным собранием бреда. В серии действовал майор Пронин, потом ставший героем анекдотов типа: «Агент 007 убедился, что нет слежки, юркнул в вокзальный туалет и, выучив текст записки со шпионским заданием, порвал ее, бросил в унитаз и спустил воду... Но тут же в ужасе отпрянул: из унитаза на него смотрели умные и проницательные глаза майора Пронина». В книге, где я впервые столкнулся с телевидением, вместо глаз майора Пронина был глаз дворняги, в который проклятые американские шпионы вмонтировали телекамеру, чтобы следить за нашими секретными самолетами. Уже не помню, как она с помощью КГБ разоблачила врагов и чем ей заменили телекамеру, но впечатление было огромным — чего только ни придумают.

По сей день не могу понять, почему разговор глаза в глаза доводит до слез, и он же, пройдя через электронику ТВ, оставляет почти равнодушным. Велика сила ТВ, непостижимо его таинство, и всей жизни не хватит на его постижение.


Через некоторое время мой двоюродный брат Фима продемонстрировал мне путаницу проводов, странные лампы и какую-то хвостатую стеклянную трубку. При подключении к сети все это щелкало, издавало запах канифоли, а на экране трубки возникали каббалистические знаки и человеческие лица, похожие на карикатуры в «Крокодиле» в разделе «Их искусство». «Это телевизор», — сообщил Фима. От него, с ползункового возраста увлеченного всем электрическим, тоже можно было ждать чего угодно. Кстати, подобные конструкции он сооружал еще лет двадцать, разбирая их, как только они начинали давать четкое изображение. Когда в семидесятые жена, которой надоела вонь канифоли и страшные картинки, купила нормальный телевизор, дело чуть не дошло до развода — удар был под дых.

Словом, я знал, что телевидение — что-то непонятное для нормального человека (каюсь, убежден в этом и по сию пору).

В 1950 году бабуля сэкономила денег из семейного бюджета и упросила отца купить телевизор. Откуда она при своей хронической неграмотности про него узнала, не понимаю. Отец, ни в чем не отказывавший любимой теще, задание выполнил. Кажется, это был первый и последний раз, когда он прибегнул к блату.

В доме появился телевизор КВН-49, и исчезла жизнь. Поскольку отношения в подъезде были коллективистские, вечером к нам приходили все — «ящик» стал в доме первым. Выглядело это так: на полу лежали три-четыре человека, сидели — столько же, на диване сидели четверо, стояли на диване на коленях трое. Комната имела площадь 10,5 квадратного метра, и в ней еще помещались обеденный стол и пианино. Позднее я пытался эту мизансцену повторить, но не получалось. Кстати, мне досталось место сбоку «ящика», по сей день так и смотрю.

Телевизор был неказистым, экран — с открытку. Когда добавилась линза для увеличения, смотреть стал между линзой и экраном. Показывали (что запомнил) концерты с певцами и чтецами, кино и почему-то спектакли кукольного театра Образцова. Я их знал наизусть и влюбился в голос конферансье Апломбова. Я тогда и представить не мог, что буду иметь счастье познакомиться с Зиновием Гердтом. Как-то одна моя знакомая, посмотрев фильм «Возраст любви», который дублировал Гердт, сказала: «Господи, этому диктору можно отдаться только за голос, а он еще, небось, и красавец». Мало я знал людей, которые могли сравниться с Гердтом в обаянии.

Нашествие соседей длилось около года. Число телевизоров в доме возрастало, уменьшая число гостей. Тема «Мы к вам сегодня вечерком зайдем» стала в разговорах с соседями непопулярной.

Не могу сказать, что меня «ящик» привлекал, я относился к нему с определенной опаской, приблизительно так, как сегодня к компьютеру. Если бы я знал, что почти всю жизнь проживу при «ящике»! Что бы сделал? Ну, может быть, попытался понять, что это такое.

Тайна ТВ


Если человек говорит, что в телевидении для него все понятно, — значит, он не профессионал, а любитель.

Отработав более полувека на ТВ, я так и не понял главного: каким образом телекамера «раскрывает» человека. Сколько раз, глядя на «картинку» добропорядочного и солидного человека, ловил себя на мысли — что-то в нем не то. Поначалу относил это на счет собственной проницательности, а потом понял — нет, это волшебная сила телевидения. Иногда эта сила может сыграть с тобой злую шутку.

Снимали мы фильм «Год 1941-й» из цикла «Наша биография». Никак не мог найти, с чего начать, нужен был кадр, который взял бы за душу, показал бы весь ужас войны.

В Ташкенте есть детский дом Хлебушкиной (по фамилии директора). Она его создала в начале сороковых и бессменно возглавляла. Тысячи детей прошли через него. В кабинете директора висели сотни фотографий с одной надписью: «маме». Многие воспитанники взяли ее фамилию. В день съемок мне передали письмо из Ленинграда: знакомые переслали документы об эвакуации детей из города во время войны и блокады. Документы страшные — с цифрами, сколько ребят в ходе эвакуации погибло.

Эшелоны с эвакуированными детьми приходили в Ташкент. Антонина Павловна Хлебушкина сказала мне, что еще жива член правительственного комитета по встрече детей народная артистка СССР Сара Ишантураева. Мы договорились с ней о съемке.

Сад весь в цветении, мы сидим на скамеечке, плечом к плечу, и она рассказывает: приходил поезд — вагоны-теплушки, а в них почти треть — умершие (очень истощены были дети). И вот одна девочка не отдает братика, говорит: «Он третьи сутки спит, не будите его».

Я не выдерживаю и начинаю плакать, борюсь со слезами изо всех сил, но ничего не могу поделать. Режиссер Олег Корвяков, сидящий под камерой, тоже плачет. Когда съемка закончилась, мы понимали, что «гвоздевой» сюжет фильма есть.

К нам, зареванным, подходит ассистент режиссера. А съемка шла так: две огромные телекамеры в саду, от них тянутся кабели к передвижной телестанции (ПТС), где идет запись, которой руководит ассистент, наблюдая за происходящим на экранах мониторов.

Ассистент режиссера Надя Гудскова, человек жалостливый и эмоциональный, должна была быть тоже в слезах, но нет.

— Надюх, ну как?

— Да как-то не очень.

Олег вскипает сразу.

— Как ты можешь? Да ты…

В Москве отсматриваем материал. Факты шокирующие, а в кадре ты видишь отрепетированность и актерскую игру.

По сей день не могу понять, почему разговор глаза в глаза доводит до слез, и он же, пройдя через электронику ТВ, оставляет почти равнодушным.

Велика сила ТВ, непостижимо его таинство, и всей жизни не хватит на его постижение.

Сюжет в фильм не вошел.

В Афгане - Наши верные охранники. Стреляют очень метко
В Афгане - Наши верные охранники. Стреляют очень метко.

Вне штата


Я пришел на телевидение в сентябре 1956 года. Первая передача представляла собой оживленную дискуссию на тему любви и дружбы. Как я туда попал, не помню. Кто-то, видимо, меня порекомендовал. В передаче участвовала, в частности, Алла Йошпе. И я там чего-то крякал. Я и забыл бы об этой программе, если бы не наш сосед Лелик Чижов, который умудрился меня сфотографировать с экрана телевизора. Этот снимок у меня сохранился.

С того момента я стал появляться на экране. Как-то мы приехали из агитпоездки (я учился в МИИТе), и оказалось, что на телевидении ищут какую-нибудь самодеятельную группу, которая могла бы выступить. Наш руководитель Володя Коровин сказал, что нас зовут показать шуточное обозрение: весна, студенты поют и танцуют у памятника Пушкину, потом целуются, Пушкин деликатно отворачивается и закрывает глаза.

Номер понравился. Редактором той передачи была Стелла Ивановна Жданова, в будущем — грозный зампред Гостелерадио, от которой мне потом немало досталось.

— Знаете, Лысенко, — как-то сказала она мне, — вы не очень внимательны к тексту, вам не хватает точности. Это вина ваших редакторов. Кто у вас был первым редактором?

— Вы, Стелла Ивановна, — говорю.

— Как — я?!

— Была у меня такая передача, первая в моей жизни, «Шарики воздушные».

— Боже мой, какой позор! — произнесла она и покраснела.

А мне казалось, что эта женщина не краснеет никогда.

Мы мягко покритиковали в передаче строителей. На следующий день поднялся визг: в те годы Москву не разрешали критиковать. Нам сказали: «Сделайте что-нибудь, чтобы исправить ситуацию».


Я был в передачах ведущим, конферансье — в общем, затыкал дырки. Как-то мне дали сыграть вместе с Ниной Лапшиновой, супругой Марка Захарова, двух молодых идиотов, которые едут на целину. Мы стояли у окна, на нас дул вентилятор, раздувая занавески, играл оркестр, вернее, остатки оркестра Утесова под управлением великого Бориса Кауфмана, а мы с Ниной произносили какую-то лирическую муру.

Когда я учился в аспирантуре, мне позвонил чудесный художник, в дальнейшем — главный художник «Советского экрана», тоже МИИТовец, Олег Теслер и говорит: «Завтра в МИИТ приезжают с телевидения, хотят посмотреть и, может быть, взять какой-нибудь наш номер». Я обещал быть. Приехали двое: Коля Доценко и Леша Габрилович, сын великого Евгения Габриловича, кинорежиссер, впоследствии снявший фильмы «Цирк нашего детства», «Футбол нашего детства», «Кино нашего детства». С этого началась наша дружба, и свой последний фильм — «Бродвей нашей юности» — он делал при моем участии.

Мы показали им номера, и они взяли нас в передачу. Мы приехали на Шаболовку, стали репетировать, потому что эфир-то живой. Мы показывали стандартные студенческие номера, в которых профессор — дурак, а студент — умный. И все вроде бы шло нормально, но вдруг приходит Лешка, какой-то опрокинутый, и говорит: «Начальство запретило». Что делать? Караул, «дыра» минут на двадцать! Часть «дыры» решили закрыть музыкой, но все равно остается еще незаполненных ничем 8–10 минут. И кто-то из ребят предложил сделать номер на рисунках. Это тогда было модно: рисунок — и текст, рисунок — текст, рисунок — текст или же фото — текст, фото — текст… Но что такое 10 минут? Это 70–80 рисунков с текстом. А ребята говорят: «И что? Сейчас Олежка с Лысым все отлабают!» Решили попробовать. Нам только успевали подносить листы — Олег Теслер рисовал двумя движениями, я писал текст. И это дали в эфир.

Утром звонит Коля Доценко: «Ты не возьмешься вести передачу “Комсомольский прожектор”? Начальству очень понравилось, как вы лихо сделали рисунки». И я согласился. У нас получались неплохие выпуски. Одну передачу мы с Колей сделали на фотографиях и «крупорушке»: был тогда, кажется, венгерский магнитофон «Репортер», который мы называли крупорушкой, потому что он слова или смысл мелил в крупу — качество звука было не особо хорошим. Мы снимали сюжеты об одном из новых микрорайонов Москвы, где строили дома и забывали строить магазины. Народ стал нас хватать и тащить в свои квартиры. В одном доме, перед тем как уложить пол, забыли намазать основу клеем: когда человек вошел в свою квартиру, пол встал дыбом. В другом — даже не заделали дырку между этажами в районе унитаза. Третий вообще умудрились сдать, не сделав врезку в общую канализационную трубу. По¬этому, когда жильцы заполнили свой отрезок канализации, все пошло обратно в квартиры. Но апофеозом строительства был дом, в одном подъезде которого стояли две лифтовые кабины, а в соседнем — ни одной!

Мы мягко покритиковали в передаче строителей. На следующий день поднялся визг: в те годы Москву не разрешали критиковать. Нам сказали: «Сделайте что-нибудь, чтобы исправить ситуацию».

Пригласили в передачу какого-то мордастого начальника из Главмосстроя. Я объяснил ему в эфире, что мы в прошлой передаче говорили о строительстве нового микрорайона. Конечно, есть отдельные недостатки, хотя народ в основном благодарит (действительно многие люди были благодарны и за такое жилье). Начальник сидит, удовлетворенно кивает головой.

— Вот письма благодарности вам, — говорю я, и на этих словах в студию вносят небольшой поднос, на котором пачка перевязанных розовой ленточкой писем.

— Спасибо, — расплывается он в улыбке, — всегда приятно получать благодарности. Мы же для людей стараемся.

А у него на физиономии написано, как он для людей старается.

— Хотя, конечно, — продолжаю я, — не буду скрывать, есть и критические письма. Ведь случаются мелкие недоделки, отдельные недоработки…

— Бывает, — соглашается он, — но мы с ними боремся, искореняем их, так сказать, на корню.

— Вы знаете, мы собрали кое-какие письма…

— Передайте их нам. На все письма трудящихся, которые пришли в адрес передачи, мы своевременно и в кратчайшие сроки ответим.

— Пожалуйста, — обращаюсь я к ассистентам, — внесите письма с критикой в адрес строителей.

И в студию ввозят тележку, на которой — два мешка, набитых письмами.

На следующий день я, конечно, получил по мозгам, и месяц меня не допускали вообще ни до какого эфира. Потом все затихло.

Выскажись!

CARCASS


!