Хэштег: #ГБР
Ищите во всех сетях!

Группа Быстрого Реагирования // Интервью // Интервью с Лёхой Никоновым. Слово поэта

Интервью с Лёхой Никоновым. Слово поэта

Питерский андеграундный поэт Леха Никонов не стремится быть приятным. Он много читает, пишет и выступает, выворачивая себя каждый раз наизнанку перед большими аудиториями – сольно или со своей группой «Последние Танки в Париже».

Леха шутит, что для театралов он жуткий маргинал, а для панков – субтильный интеллектуал, но продолжает вести диалог с представителями обеих культур. Ненавидит постмодернизм, но умело пользуется его схемами. Честный, жесткий и прямолинейный Леха создает и рушит конструкции, мерцает симулякром в медиа пространстве и делится мыслями о творческом процессе, детстве и своей «Реакции» - десятом студийном альбоме, с людьми, умеющими читать.

0 фото к материалу Интервью с Л хой Никоновым  Слово поэта1 фото к материалу Интервью с Л хой Никоновым  Слово поэта2 фото к материалу Интервью с Л хой Никоновым  Слово поэта3 фото к материалу Интервью с Л хой Никоновым  Слово поэта4 фото к материалу Интервью с Л хой Никоновым  Слово поэта5 фото к материалу Интервью с Л хой Никоновым  Слово поэта6 фото к материалу Интервью с Л хой Никоновым  Слово поэта7 фото к материалу Интервью с Л хой Никоновым  Слово поэта8 фото к материалу Интервью с Л хой Никоновым  Слово поэта9 фото к материалу Интервью с Л хой Никоновым  Слово поэта

Лёха Никонов (Н): Давайте музыку сделаем потише, а то будет мешать.

Виктория (В): Да, пусть фоном играет.

Н. – Пожалуйста, поставь чашку на подставку, умоляю тебя. Этот стол покупала бабушка.

Ольга (О): А что это за дерево?

Н. – Красное. Она плакала.

В. – Почему плакала?

Н. – Она не хотела продавать его мне.

В. – Он выглядит старинным, будто из прошлого века.

Н. – Так и есть.

В. – Ты знаешь Дэвида Тибета? Это английский андеграундный поэт, который сотрудничал с Дженезисом Пи-Орриджем и группой Coil. Он тоже очень тонко чувствует атмосферу, коллекционирует дома редкие картины и предметы.

Н. – Я видел его пару раз. А когда жил в Выборге, мы в 1990-х слушали Coil, у них много крутых альбомов. Мой бывший гитарист, Коля Бенихаевих очень любил. Мы же из западного города – все возможно было достать, так что мы слушали и были в курсе.

В. – Coil однажды специально приезжали в Москву, чтобы записать альбом на отечественном синтезаторе АНС, аббревиатура расшифровывается как «Александр Николаевич Скрябин». Огромный аналоговый синтезатор, как комод, который изобрел советский инженер.

Н. – Они чего только не делали, Coil – серьезные ребята.

В. – Большие виртуозы, конечно.

Н. – Coil – это синтетическое искусство, не совсем музыка.

В. – Тебе близок подобный экспериментальный формат?

Н. – Нет, я все-таки поэт. Мне больше со словами интересней работать. Поневоле я синтетическим искусством занимаюсь, потому что мы в постмодерне живем: и постановки в театре получаются, и альбомы, и концерты. При всем этом, в первую очередь считаю себя поэтом.

В. – А какую музыку предпочитаешь?

Н. – Нашу я мало слушаю, в основном зарубежную. В Выборге, где я рос, работала западная радиостанция, и после той музыки до сих пор трудно воспринимать русский эквивалент, который объективно хуже.

В. – Почему?

Н. – В России есть форма, а содержания нет: матрешка. Открываешь, там другая матрешка, открываешь еще, а там – другая матрешка, и еще одна. Только форма, а внутри этой матрешки ничего. Как исключения, это «АукцЫон», «Гражданская оборона», «Юго-Запад», «АУ», «Соломенные Еноты».

Ник Рок-н-Ролл отличный парень. Ух, жесткий, конечно, парень, ха-ха, но ничего не поделаешь, такая жизнь у него была, видимо, жесткая.

Все эти группы и персоны, которых можно и дальше перечислять, делали свою музыку вопреки. Крутость творческого акта в том, что он содержит все возможные эманации. Иначе это не творческий акт, а что-то другое. Актерство, любительство, дилетантство, игра. В этом загадка постмодернизма, предлагающего совместить искусство и игру. Искусство и жизнь. И в этом его историческая миссия, полагаю, хотя, многие не согласятся. Глупо воевать с историческим процессом. Мне кажется, мы сейчас находимся в фазе позднего постмодернизма, когда все дискурсы обострены до предела. Симулякры. Подобия без оригиналов. Не осталось оригинала, есть только подобие, которое всех устраивает. Любое явление ярче всего себя проявляет не в середине цикла, а в момент зарождения и в момент заката. Также и у Шпенглера.

В. – То есть в творческом процессе музыка для тебя вторична?

Н. – Нет. Это противоречие, которое я пока еще не разрешил.

В. – Концерт тебе интереснее, чем студийная запись?

Н. – Намного. Хотя иногда, в момент сведения записи, вдруг появляется тот самый звук, который ты не то, чтобы искал, но который ты всю жизнь знал – необыкновенное ощущение.

О. – Это зависит от того, кто звук настраивает, верно? Или ты имеешь в виду магию процесса сыгранности всех музыкантов?

(Звонит домофон.Леха открывает входную дверьи продолжает разговор)

Н. – Зависит от множества факторов. Полагаю, что имеет значение даже то, кто и с кем спал перед записью, у кого был секс – сколько лет, сколько дней назад.

О. – Сколько лет, сколько зим.

Н. – Да, и был ли он вообще!

В. – Для тебя важно с кем записывать музыку?

Н. – Конечно важно. Я никогда не буду делать фит с людьми, которые мне неприятны. 

О. – У вас один и тот же звукорежиссер?

Н. – Да, наш Игорь. У меня сейчас в группе очень хорошие отношения с ребятами, и я этим сильно дорожу. 

О. – Как семья?

Н. – Это высокие слова. Конечно, нет. Мы все – разные люди, у каждого своя жизнь. Я знаю, что каждый человек в группе представляет, и каждого ценю.

В. – Так или иначе, у вас сплоченная команда.

Н. – Да, надеюсь, да. И экстремальных ситуаций уже очень много было, и последняя авария. 

О. – Какая авария?

Н. – Попали в аварию и выжили. Если бы сидели в разных местах, то голову оторвало бы всем. Нашему технику выбило челюсть. Только сейчас он долечивается, почти год прошел.

Нередко у меня случаются стычки и разборки с таксистами. Один таксист мне перед чтением в «Ионотеке» так испортил настроение, что я несколько дней не мог читать стихи. Пришлось достать пистолет – мне охранник дал, и выстрелить в воздух. Это было круто.

В. – Легче стало.

Н. – Сразу все прошло почему-то. Когда что-то экстремальное происходит, люди всегда реагируют. В экстремальной ситуации четче понимаешь реальность, высвечиваются как хорошие, так и дурные человеческие качества.

О. – Расскажи про лекции, которые ты  проводишь?

Н. – Прошлым летом было две лекции по русскому символизму и футуризму. Этим летом цикл продолжился.

О. – Ты читаешь их в институте?

Н. – Нет, на крыше клуба «MOD» - лето, белые ночи, открытое небо.

В. – Хорошо было?

Н. – Мне нравится, пришло много людей.

В. – Ты упоминал Федора Сологуба, когда про русский символизм рассказывал?

Н. – Конечно, виднейший представитель нашего декадентства. Вот Александра Блока, стоявшего у истоков символизма, я ни разу не упоминал. Он, безусловно, талантлив, но я не очень люблю его творчество. Всегда плохо, когда поэт поэта ругает, поэтому я про него ничего не говорил.

В. – А про кого в основном рассказывал?

Н. – Больше всего говорил про Иннокентия Анненского, потому что считаю его большим поэтом уровня Владимира Маяковского, который до сих пор недооценен. Дальше читал лекцию о футуризме, последователях этого направления и последствиях в литературе. Несмотря на эссе Даниила Хармса, в котором он говорит, что это не связанные единицы, по моему скромному убеждению, появившиеся позже движения – от акмеистов до ОБЭРИУТов выражали реакцию – позитивную или негативную на идеи футуристов. Мои лекции – это не объективная литературная критика, а взгляд поэта на других поэтов. Я ни на что не претендую. Есть поэты, которых люблю и которых не люблю.

В. – Считается, что символизм в искусстве зародился во Франции. Кто для тебя наиболее интересен из французских символистов, Артюр Рембо или Шарль Бодлер?

Н. – Да, я считаю, что Рембо сделал бОльшую революцию в поэзии, чем Бодлер. Хотя, знаешь, это как сравнивать Ленина и Троцкого, Робеспьера и Марата. Грубо говоря, нельзя сказать однозначно, кто внес больший вклад в историю или поэтические процессы. Бодлер, как это ни странно прозвучит, более рафинированный, хотя и Рембо, как мы знаем, имел не худшее образование. Он знал всех античных греческих и латинских авторов, начиная от Горация и Вергилия и постоянно читал – историю, социологию, старинные труды по алхимии, каббале. Я с удовольствием провел бы лекцию по его творчеству, но боюсь, не готов, хотя бы потому, что не знаю французского языка.

В. – В двадцать лет Рембо перестал сочинять, стал путешествовать, уехал в Африку. Быстро сгорел как поэт.

Н. – А это неважно. Имеет значение только текст. Какая разница, кто как закончил жизнь. Время всегда актуально, если художник захочет.

О. -  Как Шекспир.

Н. – Да, кто теперь вспомнит, кем был по политическим убеждениям Уильям Шекспир, или с кем он спал? Никто ничего не знает – остается только текст. Поэтому фильм «Полное затмение» про отношения Верлена и Рембо вводит меня в некоторое недоумение.

В. – Не на том расставлены акценты?

Н. – Ну, да. Рембо был поэт, а не панк. Мне кажется, в фильме все очень сильно притянуто – это авторское видение режиссера, а не реальная история.

В. – Французы терпеть не могут этот фильм.

Н. – И правильно делают. Рембо совершил великую революцию в поэтическом слове, и нет нужды выставлять его личную жизнь, причем, в таком странном, мягко говоря, свете.

В. – Это как недавний фильм про Владимира Высоцкого, где ни слова о творчестве.

Н. – Все зависит от интерпретатора. Про Высоцкого есть отличная биография у Юрия Сушко, «На краю» называется.

В. – Как считаешь, должен ли поэт учить свои стихи и декламировать на память или в мире технологий можно читать с экрана телефона?

Н. – Я новые стихи читаю с листа, потому что они не запоминаются. Все старые знаю наизусть. Каждый лично определяет, как ему работать с аудиторией.

В. – А на концертах ты часто читаешь свои стихи?

Н. – Раньше я постоянно это делал, а последнее время все реже и реже. Для прошлого концерта я заготовил пять стихов, но прочел только один.

О. – Новый?

Н. – Нет, кстати.

Я провожу чтения по всей России. В Германии был, в Израиле, а самое удивительное чтение было два года назад во Вьетнаме.

В. – А чем оно тебе запомнилось?

Н. – Представь, во Вьетнаме – и русские стихи читают!

О. – Да, вообще космос.

Н. – Думаю, Гумилеву бы это понравилось.


*** 


О. – Расскажи про новый альбом, какой он?

Н. – Я старался уйти от внутренней рефлексии, которая присутствовала на прошлом альбоме и выйти на открытое обсуждение того, что происходит вокруг. Такие события в мире, что,будучи честным человеком, просто не могу их игнорировать.

В. – Это важная тема на самом деле, потому что многие музыканты отделяют себя от политики.

Н. – Я тоже не лезу в политику, но сейчас идет война – и это уже не совсем политика.

В. – Какую войну ты имеешь в виду, связанную с Украиной или мусульманскую угрозу?

Н. – И с Украиной, и с Сирией.

О. – Повсеместная жесть.

Н. – Это называется многовекторная, дебильная война, в которой мы находимся. Может быть, сейчас мы это не осознаем, но, знаете, Вторую мировую войну тоже не сразу почувствовали, хотя она началась вообще-то с 1939, а не с 1941 года. Все потихонечку развивается, так что ретроспективно про нас будут писать, что мы жили в военное время.

О. – При записи альбомов всегда получается так, как ты хотел или возникают проблемы?

Н. – Всегда возникают проблемы, никогда не бывает так, как задумываешь.

О. – То есть никогда не бываешь доволен результатом?

Н. – На момент выпуска я всегда доволен полученным результатом, иначе бы не выпускал. Это через год мне может показаться, что тут надо было прижаться, а там – чего-то добавить. Вообще интересно получается: сейчас для меня самое главное в жизни – это записать и выпустить новый альбом, а потом, когда все будет готово, мне станет по барабану. Оно начнет жить своей жизнью. Мне пофигу будет. Даже странно от этого немного.

О. – Со стихами также или иначе?

Н. – Со стихами отходняк дольше. Вот ты написал, выпустил книгу стихов, и надо года два в себя приходить, чтобы переключиться и снова начать писать, а после альбома – примерно полгодика.

О. – У тебя есть какой-то любимый материал или альбом?

Н. – Все время меняется. На данный момент мой самый любимый альбом – «Ключи от всех дверей», может быть, потому что он крайний. Конечно, я очень люблю «Порядок вещей», доказавший, что мы не группа одного стиля, одной песни или одного альбома. Этот альбом изменил понятие о нас, как о простом «панк-роке», и перенес на новый уровень, как группу. Люди поняли «Порядок вещей» и для меня это было важно, а вот «Ключи от всех дверей» не все поняли.

О. – Да, это правда. Я вообще не поняла. Только пару песен.

Н. – Для меня это тоже важно. Мне нравится, что этот альбом не может быть понят сразу. Как «Порнография» группы The Cure, который слушатели поначалу вообще не восприняли. Не буду нахваливать альбом, просто высказал мнение.

О. – Новый альбом появится на виниле?

Н. – Обязательно, мы всегда издаем ограниченный тираж на виниле. Наш друг и менеджер Михаил всем этим занимается.

В. – Мы ходили на первомайский питерский концерт «ПТВП»…

Н. – Да, мне тоже понравилось. Твердая четверка.

В. – Как относишься, когда из зала выкрикивают заявки на песни. Ты слышал, что просили «Евростандарт»?

Н. – Мы не успели его сыграть, потому что времени совсем не осталось. Иногда я стараюсь сыграть то, что просят из зала, но в группе я не такой уж и лидер, как раньше. Сейчас больше меня процессом рулят барабанщик и гитарист. Благодаря этому развивается музыкальная составляющая «ПТВП», так что это хорошо.

О. – Ты даешь оценку своему творчеству?

Н. – Подвожу некоторые итоги сам для себя.

В. – Извини, мы тебя постоянно перехватываем.

Н. – Так наоборот лучше, это как менты на допросе.

О. – Ага, перекрестный допрос!

Н. – Меня также менты допрашивали. Это круто.

О. – У меня одной подруге таким допросом буквально мозг расщепляли.

Н. – Это фигня. Мою знакомую на три года определили. Она в метро ехала, и ее какая-то паника накрыла. Она стала фенамин в трусы перепрятывать, а на эскалаторе в это время мент вниз спускался. Увидел этот нервяк, и подумал, что это перебор. Прикинь? Надо было просто дальше спокойно ехать. Так что иногда высаживаться… да и вообще… всегда высаживаться – плохо.

В. – Слушай, ты сказал «твердая четверка», а чтобы была пятерка, чего не хватило?

Н. – Концерту?

В. – Да.

Н. – Меня не хватило. За всю жизнь «пятерка» была раз десять. Вот с Игги Попом, считаю, круто сыграли. Я даже думал, что мы его уделали.

О. – Когда это было?

Н. – В Питере, в 2009 году. Последний раз, когда они с «The Stooges» играли, после этого умер барабанщик. Игги Поп после нас выступал. «ПВТП» его разогревали.

Мы так круто сыграли, что я подумал, ну всё – точно уделали! Игги Поп уже старый человек, еле ходит по гримерке. Но вот он вышел на сцену, стал поливаться водой, начиная с третей песни, а когда врубилась «I Wanna Be Your Dog», он подбежал ко мне – такие люди все чувствуют, и через микрофон, прям в лицо, заорал: «Вуээээ-аа». В этот момент я осознал, что Игги Попа уделать вообще невозможно. Никому и никогда.

По крайней мере, это была хорошая сверхзадача для нас, и я поставил себе за тот концерт пятерку по пятибалльной системе. Тем не менее, Игги Попа мы не уделали, потому что у него была явная десятка.

О. – Круто. Какие концерты тебе обычно запоминаются?

Н. – Мне обычно запоминается последний.

В. – Часто люди забираются к тебе на сцену, а потом скачут в стоячий партер?

Н. – Все время. Я уже забыл, когда они этого не делали, если честно. У нас всегда на концертах молодая публика.

В. – Мы смеялись, что это был настоящий «дождь из мужиков».

Н. – Там и девушки были… обнаженные, что тоже стало традицией.  Мне несколько раз писали «Хотел концерт поближе посмотреть, а мне в головуберцемприлетело»… Экстрим. Наверное, это придает дополнительные эмоции. Смешиваются два несовместимых внешних раздражителя, и мне это очень нравится в сценическом действе. В стихах такого эффекта трудно добиться. Для меня концерт – это мистерия. Если это не мистерия, то концерт я считаю неудавшимся. Нельзя, конечно, все время играть круто, и из тех недавних концертов помню, что в Новосибирске получилось не очень. Я долго потом прихожу в себя – ведь привыкаешь к тому, что у тебя минимум два раза в месяц происходит мистерия. А тут представь, ты настроился на мистерию, а получил какой-то балаган – колонка не работает, Егор в депрессиве от того, что бас-гитара не включается, наш звукорежиссер бьется в расстройстве.


В. – Когда выступаете за границей, технических неполадок такого рода не возникает?

Н. – Да все то же самое. За границей не медом намазано, там рок, особенно, русский, нафиг никому не нужен.

О. – Когда последний раз были в Париже?

Н. – Десять лет назад.

В. – Так все-таки «Последние Танки» или «Последнее Танго»?

Н. – Сначала было «Танго» - по названию фильма Бернардо Бертолуччи «Последнее танго в Париже». Это «Редт» с Бенехаевым придумали. Мне тогда вообще все равно было – я траву продавал и музыкой не занимался. И я сказал, да называйте вы, как хотите, мне пофигу – хоть «танки», хоть «панки». Вообще по барабану, говорю. Я единственный был, кто еще со школы мог нормальные тексты писать. Это Коля Бенехаев и «Рэдт» группу сделали, а я изначально просто за микрофоном стоял. Еще я смазливый парень был, и им, наверное, это тоже на руку было – больше девочек на концерты ходило. Мы с Колей в одном дворе росли, и он меня позвал к ним вокалистом, но петь я и сейчас не умею.

В. – А ты специально занимался вокалом?

Н. – Никогда не занимался вокалом. Пацаны меня каждый раз уговаривают. Вот сейчас – перед записью «Реакции» тоже просили: «Леха, может, хоть чуть-чуть позанимаешься?»

О. – Зачем в панк-группе профессионально петь?

Н. – Все зарубежные панк-альбомы записаны с очень хорошим вокалом. Например, я знаю, что Джонни «Роттену» Лайдону из Sex Pistols ставили вокал, когда он был маленьким и пел в церковном хоре. Так что у Джонни отличный вокал. У вокалиста The Clash настолько крутой голос, что с ним поп-звезды записывают дуэты. Для западной музыки немыслимо, чтобы голос был не поставлен. Такое только в русском роке допустимо.

О. – У тебя еще есть какие-нибудь проекты помимо ПТВП? Хотел бы еще чем-нибудь заняться?

Н. – Начинать параллельный музыкальный проект – упаси нас господи. В театре мы ставили оперу «Медея», где главную роль исполняет актриса Илона Маркарова. Периодически ребята ко мне обращаются за советом – я консультировал по спектаклям «Жизнь за царя», «Слово и дело». Иногда на мне тестируют постановки, чтобы понять, что хорошо, что – не очень, а что – вообще лучше не включать. Мне это приятно.

Илона Маркарова – великая актриса нашего времени, дружба с ней для меня важна.

В жизни я знал только еще одного такого же талантливого человека – Эдуарда «Рэдта» Старкова. От «Рэдта», конечно, сильнее энергия шла – он мужчина. Стоишь рядом и ощущаешь, что от человека сила прет – вот такой в нем талант. Больше не встречал никогда в жизни.

В. – Ты различаешь женскую и мужскую энергетику?

Н. – Конечно. Это две цивилизации различных – женская и мужская, в которых мы сосуществуем. Нельзя сказать, кто круче. Вы гуманнее, по крайней мере, внешне.

О. – Да.

Н. - Кстати, я ведь тоже одно время работал журналистом, в главной выборгской газете. Знаю, что такое хлеб журналиста. Отхватывал много проблем – тогда можно было делать все. Вы даже не представляете. Я такое творил. Такие статьи выпускали, что менты звонили главному редактору: «Мы этого Никонова порвем». А я еще тогда траву продавал, семь лет «дурь» толкал и журналистил. Это был <УПС>, но в 25 лет завязал. Просто понял – либо я сяду, либо сильно поменяю образ жизни.

Мне повезло, и я встретил Эдика Старкова и Андрея Владимировича Тропилло. Эти два человека изменили мою жизнь. То есть, изменил я, конечно, сам, но без их внимания, боюсь, что все-таки… Они меня очень поддержали в свое время. Привели буквально на сцену. Эдик просто за р-у-к-у вытащил на сцену и сказал: «Пой». Это даже больше, чем поддержка. У меня было тогда около 10 приличных стихов, а он пришел ко мне на день рождения и прямо заявил моей маме, что я лучший поэт России. Я был шокирован. Я-то про себя также думал, ха-ха. Но когда это сказал такой легендарный человек, это, конечно, дает тебе что-то. Он был для меня как Давид Бурлюк для Владимира Маяковского, который сказал Маяковскому «Да вы гений!». Такое в жизни каждого поэта происходит. И Дантес есть в жизни каждого поэта, к сожалению. Все проходят один и тот же путь, главное его пройти так, как ты сам этого хочешь. Это и будет достойно.

Среди андеграундных героев 90-х сложно найти кого-то такого же мощного, как Эдик Старков по поэтическим и музыкальным данным. 


В этом смысле даже Егор Летов, для которого важны тексты, отстает. У «Рэдта» были даже не песни, а нечто большее. Озарения. Наверное, поэтому он и не выдержал, хотя не нам судить такие вещи. Печальные моменты, но надо жить.

В. – С какого возраста ты начал писать тексты?

Н. - Стихи начал писать примерно в 19 лет, первый раз я стих сочинил в 1993 году, но он не очень хороший получился.

В. – А бывает, что стихотворение становится текстом для песни?

Н. – Никогда. Только один раз - «Инициалы», но это исключение. У каждого правила есть исключения. Нельзя сочинить текст к песне, не учтя ее ритм – разные подходы к написанию. Я всегда понимаю, что делаю – стих или песню.

В. – Какая вера тебе ближе?

Н. – Я примерно представляю, что начнется после ответа, поэтому не хотел бы это обсуждать. Один приятель, вернее, я думал, что он приятель, публично копается в моем личном, скажем так, постельном белье. Это очень неприятное чувство. Я думаю, когда люди читают про твою веру – это примерно то же самое. В этом смысле, конечно, роман Льва Толстого «Отец Сергий» имеет решающее значение. Даже сложно представить, что у человека, создавшего произведение масштаба «Анны Карениной» в голове творилось. Гений.

О. – Есть ли у вас какой-нибудь ритуал перед выступлениями?

Н. – У группы нет никакого ритуала.

О. – А у тебя?

Н. – Это приметы и про них лучше не рассказывать. Их много. Я очень суеверен. Пацаны уже не знают, что с этим делать.

О. – Это очень интересно.

Н. – Я перед концертом настраиваюсь и совершаю ряд совершенно бессмысленных, даже идиотских на вид действий, но которые гарантируют мне хороший результат. Небольшие бытовые жесты, которые обеспечат нужный результат. Мой концерт начинается с того момента, когда я начинаю выполнять ритуалы. Для меня это важно. Проблема в том, что примет много, они нарастают, и когда мне рассказывают о новых, я говорю: «Стоп. Не рассказывай их мне». Если все их собирать, то будешь ими окутан, и переместишься уже в другой какой-то мир. У меня своих примет хватает, да. Могу рассказать про одну из них – самую невинную. Я никогда не занимаюсь сексом перед концертом. Сутки.

В. – Сохраняешь энергию.

Н. – Да.

О. – Сутки? Что-то мало.

Н. – У меня один приятель неделю воздерживался.

О. – Что проходит красной нитью сквозь всё твое творчество?

Н. – Любовь к свободе. Я считаю, что это единственное что мы имеем вообще. Свободу. Остальное можно приобрести, либо прикупить, а вот чувство внутренней свободы оно как бы…

О. – Выше смерти?

Н. – Выше. В этом я согласен с Мерабом Мамардашвили и Эрнестом Неизвестным. Я западник, как уже говорил. Это превалирующее понятие. Когда сейчас кто-то кричит «Гейропа» - меня просто тошнит, потому что Питер строился как европейский город. И человек, живущий в Питере, который такое говорит – просто идиот. Просто идиот. Его бы к Петру отдать на воспитание. Он бы быстреннько ему бороду укоротил. И правильно бы сделал.

В. – Как для тебя раскрывается понятие свободы?

Н. – Свобода – это осознанная необходимость, конечно же. Мне больше нечего по этому поводу добавить.

В. – Питер или Москва?

Н. – У меня нет проблем вообще с этим выбором – Питер. Нет в России другого города, в котором мне было так же комфортно, как в Питере. Я родился в Выборге, неподалеку от российско-финской границы, и часто приезжал сюда. Очень люблю Санкт-Петербург. В Европе мне только в Париже так хорошо. Ну, кстати, Гамбург еще неплохой город. 

О. – Да, я приехала в Питер на неделю, а застряла на три месяца. 

В. – У тебя есть любимые места в Питере?

Н. – Конечно: Лебяжья канавка, Михайловский сад, Смольный собор, Набережная Робеспьера, вся дворцовая набережная, Петроградка, Новая Голландия.

В. – Новая Голландия – очень классное место.

Н. – Крюков канал, но больше всего я люблю Лебяжий.

В. – А на Востоке был?

Н. – Нет, я мне больше нравится Запад. Я западник. Не люблю жару, мне нравится дождь и низкое давление, а когда жарко и высокое давление мне нехорошо. 

В. – У тебя по жизни низкое давление?

Н. – Да.

В. – То есть ты такой…

О. – Кофеман?

Н. – Я кофе не пью, алкоголь не употребляю и сигареты не курю. Как Адольф Гитлер, который только таблетки жрал. Хотя я и с таблетками завязал. Я вегетарианец.

В. – Амфетамин? 

Н. – Последний раз – в 2007 году. Я был по уши во всех этих делах, и мало запомнил событий из того времени. Спасло только, что я сильно заболел, попал в больницу и все обломилось. Год пролежал с пневмотораксом, сделали операцию, я подсел на очень тяжелые болеутоляющие и еще полгода возвращался в себя. Не понимаю прикола в лозунге «Верните мой 2007». Поэтому альбом «Зеркало» получился таким депрессивным – он создавался на отходняках. Эта трилогия: «Зеркало», «Порядок вещей» и «Ключи от всех дверей» - она вся наркотическая, конечно.

В то время как от нового альбома я хочу трезвого мышления и трезвого взгляда. Как у Фридриха Ницше, когда он делал произведения «Веселая наука» или «Утренний завет».

Наркотики иногда стимулируют, иногда тормозят тебя, как и все в жизни. Это диалектика. Мне кажется, наркотики – это картошка. Чего о них рассуждать? Если ты съел перед записью картошку – как это может повлиять? Простимулирует или затормозит? По-разному бывает. Мы – люди, и не можем знать всех причинно-следственных связей, потому что видим только 2% происходящего. Мы слишком рационально мыслим, и думаем, что если пообещали дождь, то он обязательно случится, но это не так.

В. – Получается, ты воспринимаешь реальность скорее интуитивно, чем рационально?

Н. – Как же иначе, я ведь поэт. У меня вся жизнь на литературе. Наверное, я бы стал математиком, если бы воспринимал реальность рационально или кем-то еще.

В. – Ученым.

Н. – Если ученым, то только в области слов.

В. – Ученый Слова, да.

Н. – Я бы очень хотел заниматься французской литературой 19-го века, мечтаю об этом. Или русской – начала 20-го. 

О. – Как филолог?

Н. – Я бы преподавал. Только не чаще раза в месяц. 

О. – В СПБГУ?

Н. – Ты что, там я персона нон-грата. Для России я «правосек», для Украины – ватник, на панк-концерте я интеллектуал, в театре – маргинал, а в институтах – оголтелый панк.

В. – Тебе комфортно в этих полярных состояниях?

Н. – Очень. Мне это очень нравится. Дискурс надо проверять на прочность – пробивать и взламывать, потому что если дискурс течет плавно, то это плохой дискурс. Но если меняется – то происходит расширение, а расширение – это и есть творческий процесс. В сущности, творческий процесс – это когда человек расширяет себя, сознание и  мировосприятие. «Ибо сознание человека, не меняющего своих суждений, становится подобным болотной тине – лучшим прибежищем для гада», - как сказал Уильям Блейк.

В. – Любишь «Песни невинности и опыта»?

Н. – Это как раз оттуда. Я не большой приверженец английской поэзии, скорее франкофил в этом отношении – люблю французскую литературу. Из англичан больше всех нравится Уильям Шекспир, уровня Шекспира в поэтике больше авторов не было, разве что только Данте Алигьери. Ну, и Библия.

В. – Как вообще ты начал читать?

Н. – Я всю жизнь читал. У меня бабушка учительница. В детском садике помню – все бегают, а я с книжкой сижу. Первое, что прочитал сам – это Джанни Родари «Джельсомино в Стране лжецов». Помните, как он громко орал? Теперь понимаете, почему я на сцене тоже кричу? Серьезно говорю.

Я дочитал, подошел к маме, а она говорит: «Читай дальше». Это был сборник Джанни Родари, а дальше следовала «Голубая стрела» и тот самый «Чиполлино», которого я особо не любил. Потом читал Дюма, Жюля Верна. В 14 лет переключился на другие вещи.

Недавно на концерте подарили «Жизнь» Ги де Мопассана. Он мой учитель. «Милый друг» до сих пор моя настольная книга.

Очень люблю Джеймса Джойса, мой любимый писатель Марсель Пруст. Обожаю раннего Пелевина и раннего Сорокина. Венедикта Ерофеева и его поэму «Москва-Петушки», ставшую, фактически, классикой. Нравится Грие, Жан Жене. Один из любимейших – Владимир Набоков и его «Лолита», которая вообще, по сути – первый постмодернисткий роман. Хотя своим романом «Имя розы» Умберто Эко иначе определяет. Отличный, кстати, роман, очень простой.

О. – В одном из интервью ты говорил, что перечитывал "Лолиту". Ты бывал в Доме-музее Набокова?

Н. –  «Лолиту» перечитываю. Отличная книга. Просто супер.

Есть стихотворение «Лучший стимул для творчества», написанное рядом с этим местом. У группы «Психея» был сквот напротив дома Набокова, где все мы тусовались. Там я познакомился с нашим гитаристом Антоном «Бендером». И стихотворение начинается в этой квартире, а потом мы выходим на улицу, доходим до Медного всадника, и я с ним разговариваю, вслед за Александром Сергеевичем. Мало, правда, кто это замечает, но это и неважно. Всех символов и аналогий при чтении невозможно понять.

О. – Расскажи про первые опыты писательства?

Н. – В больнице. Начал писать роман и до сих пор не дописал. Мне было 8 лет.

О. – Роман?

Н. – Да, представляешь так и не дописал роман. Но все еще впереди. 

В. – Сразу взялся за серьезный формат.

В. – Учителем чего была твоя бабушка?

Н. – Всего. Она очень образованная, из Санкт-Петербурга. Из-за обстоятельств 30-х – начала 40-уехала отсюда. Сами понимаете. И всю жизнь скрывалась в глухой деревне. До сих пор помню такой здоровенный-здоровенный рояль у нее в глухой деревне. А я был маленький, и думал, что во всех домах так же.

Она учила меня азбуке, арифметике, пела со мной. Начала учить играть на пианино, но, к сожалению, заболела.

Когда я пошел в школу, то до 5-го класса ничем не занимался, потому что все и так знал. Я мог сидеть на уроке, рисовать, София Михайловна резко останавливалась: «Так, Никонов! Отвечай, а это что такое?». И я, не готовясь, ей на все вопросы отвечал, потому что знал. Она была очень справедливая учительница: за знания ставила «пятерки», а по поведению – «кол».

В классе постарше я взялся издавать подпольную газету. Даже три. Одну учителя отобрали, другую закрыли, с третей не пошло, потому что поругались с пацаном, с которым ее начали.

В. – Как дадаист, вырезал, компоновал и склеивал?

Н. – Да, что-то приклеивал, что-то в тетрадках разрисовывал, но учитель отобрал, начался скандал – там пара текстов про него были. 

В. – Обиделся?

Н. – Он был гей. Я тогда этого не понимал. Сейчас понимаю. По барабану на них – каждый занимается тем, что хочет. Мне как-то женская культура больше нравится.

О. – Ты не думал про автобиографию или документальный фильм?

Н. – Биография поэта – это сборник его стихов.

Вот Женька Алехин про нас фильм снял с первомайского концерта в «Зале ожидания». Смотрели? Мне очень понравилось. У Женьки вышел отличный сборник рассказов «Птичья гавань» недавно. Вы знаете Антона Секисова?

О. – Кто это?

Н. – Антон Секисов. Начинающий автор, 27 лет. У него отличный роман вышел «Кровь и почва». Просто рекламирую всем своим знакомым. Это отлично для 27 лет. О-о-о. У парня большое будущее. Что ты хотела спросить?

О. – Кто тебе нравится из современных писателей?

Н. – Вот Секисов. В какой-то степени многие только формируются как авторы, но у них большое будущее, а что касается ветеранов, то конечно же Сорокин с Пелевным – это две фигуры, которые невозможно не замечать. Из поэтов – это конечно Айзенберг, Родионов – просто глыбы. Молодых поэтов немало, кстати. Просто всех сейчас перечислять как-то не уместно. Мне кажется, в русской литературе все нормально, в отличие от русской жизни.

Очень люблю Марину Цветаеву со всеми ее недостатками. Вспоминаю. Мне нравились ранние романы Наташи Медведевой, «Мама, я жулика люблю». Это отлично, это хорошая проза.

(играет песня Alphaville - Forever young)

В. – Какая жизнерадостная вещь.

Н. – Угу, это из детства.

В. – Для тебя важны детские воспоминания?

Н. – Конечно. Для меня вообще детство очень важно, как и для любого человека. Я, наверное, только в своем детстве и жил. Конечно же, я живу и в реальности. Набоков рассматривал период детства как потерянный рай. Для меня это рай, который рядом.

В. – Как нужно проживать жизнь?

Н. – Жизнь надо проживать каждую минуту, чтобы чувствовать, что ты расширяешься и находишься в ней. А вот на вопрос «Зачем?» я не могу ответить. Нет ответа.

И в этом смысле молодость всегда права, потому что она не знает как не надо и хочет найти свой способ быть. Это означает взлом формы и открытие нового содержания, чего так не любят в России. На это все наша надежда.

О. – Как ты представляешь Россию через 50 лет?

Н. – Не будет России через 50 лет. Будет несколько Республик. Вот и всё. Все разделяется: сравните политическую карту 30 лет назад и сейчас.

Ну что, теперь пофотографируемся?

Предлагаю доехать до Кикиных палат. Кикин много бухал и мог выпить столько, сколько никто вообще не мог выпить. Царь на пирах половину выливал, чтоб не опьянеть, но все-таки тоже пил и все удивлялся – как Кикин так может. Он его из интереса спаивал, потому что был восхищен способностью так бухать. Он ему и медали давал и дом жаловал. «В Кикину палату едем!», - значит, бухать едем. Вот такое было у человека достоинство. Когда Петр I пил – людей выносили. А этот Кикин прокачал даже Петра. Мертвого мог перепить.

В. – Получается, если живешь в России, надо уметь пить?

Н. – Я не пью. До 25-27 бухал, конечно, а потом все – добухался, что мне было очень <УПС> (плохо). Не было мистерии. С тех пор не пью. Это было в 2002 году, на Технологическом институте был какой-то фестиваль, и я выступал там пьяным. Это был последний раз в жизни, когда я выступал пьяным. 14 лет назад это было. Не хочу этого больше. 

Как-то мы выступали на выборгском фестивале «Дверь в лето». Мы были панки, и называли его «Дверь в гетто». Нас туда пустили выступать только потому, что нас боялись – я дружил с серьезными ребятами. Просто надавали бы организатором по щам, поэтому нас пустили тоже поиграть там.

На телевидение как-то давал интервью, дикторы сидели, смотрели на меня, а я знаю эти фишки – тоже журналистом был, - и слышу «Не давайте ему говорить про политику». Я-то это понимаю – не совсем дурак. Просто про поэзию разговариваю. Ребята сидят, смотрят, мило улыбаются, а в это время им в уши орут по наушникам: «Не давайте ему говорить про политику!» А с чего мне про нее говорить, если это не политическая программа? Я поэт, а не политик.

О. – Жизнь поэта сложна и опасна?

Н. – Опасна. Это точно. А вот сложна жизнь каждого человека. Если, опять-таки, он живет ее в полную меру. Расширяется. Если расширяется, то все усложняется. Усложнение человека это, в принципе, и есть жизненная цель. Самоусложнение.

В. – А смерть для тебя – это как возвращение домой?

Н. – Нет. Смерть – это конец того, чем мы тут занимаемся. Дежавю, которое нас вечно преследует, разве оно не подтверждает идею вечного возвращения?

Вероятно, так все заново и родятся… и я в 1972 году. И там моя мамка с коляской, и мы вместе гуляем – все снова. И если я живу такую интересную жизнь, то я готов прожить ее еще раз. Меня даже завораживает эта мысль. Встретиться с той самой девчонкой, с которой я встречался в 18 лет, это будет интересно. Я готов. Спасибо Фридриху Ницше за наше счастливое детство.




Беседовали Виктория Васина и Ольга Зубцова.

Фото: авторы статьи, Эдик Старков, официальное сообщество ПТВП.

Выскажись!

LORDI


!