Хэштег: #ГБР
Ищите во всех сетях!

Группа Быстрого Реагирования // Литература // Про тех, кто уехал, и тех, кто остался

Про тех, кто уехал, и тех, кто остался

Однажды Россия навсегда разделилась на тех, кто уехал, и тех, кто остался. Это разделение произошло стремительно, но даже после развала Союза, когда, казалось бы, эта дихотомия должна была отпасть сама собой, оно не потеряло актуальности. Казалось бы, почему?

0 фото к материалу Про тех  кто уехал  и тех  кто остался

И правда, почему?

Почему, к примеру, не уехали в своё время те, кто мог себе это позволить? И почему, те, кто уехал, иногда возвращались, чаще всего, себе на горе, как в случае с Цветаевой или Устряловым. Вы, наверное, помните, что Николай Васильевич, один из столпов национал-большевизма, вернулся в Союз почти с радостью и уж точно с интересом. И поплатился за это жизнью в 1937 году. Как поплатились многие писатели и поэты на исходе тридцатых.

Но это трагедии, а трагедии – это всегда доказательство от обратного. Можно апеллировать к логике – дескать, вот они возвращались, и пострадали. Значит – небезопасно. Но в том-то и проблема затянувшегося двадцатого века: жизнь ничего не значит, важен только выбор. Оставаться в опасной, мрачной среде, или уехать туда, где, по выражению из фильма «Брат», ж*па в тепле – у этого выбора неприятный запашок и солёный привкус.

И ведь как по-разному сложились судьбы у деятелей искусства двадцатого века!

Кто-то вернулся (некоторые даже успешно, к примеру, Алексей Толстой, которого стали называть ласково «нашим графом», умер в 1945 году от рака, день смерти был объявлен трауром на государственном уровне!), кто-то не вернулся и стал мишенью для насмешек, даже ненависти. А вот Солженицына, за то, что вернулся уже в новую страну, подняли на щит. О чём говорить, когда даже Хвосту вручили паспорт торжественно, с намёком на личное участие Путина в процессе возвращения его на историческую родину.

А Бунин, к примеру, не вернулся. Не вернулся позже Бродский, доживший до гибели СССР, не вернулся Довлатов. Просто потому, что бежали они не из Союза, бежали из той страны, которая какой была, такой, в общем-то, и осталась. Как пел совсем уж недавно Непомнящий, «тонкий стиль Набокова не понять в окопе». Государство, которым так стращали либеральные писатели и поэты, развалилось, а окопы остались. И вновь продолжается бой, и дым Отечества нам сладок и приятен, и все мы обязательно погибнем на той единственной гражданской.

А Булгакова, который по глупой случайности (заболел, не смог сесть на корабль) не уехал, так никуда и не выпустили, даже в турпоездку. И ведь он писал лично Сталину, говорил, что если не нужен он тут, отпустите туда, где может пригодиться. Не отпустили, хотя с работой помогли. Пастернак так и не встретился с престарелыми родителями, не выехал и на похороны - так захлопнулся для него железный занавес. И от Нобелевской пришлось откреститься, кстати. 

О футуристах Игоре Терентьеве и Сергее Третьякове в данном контексте и говорить как-то неудобно - оба были расстреляны в 1937 году, когда переродившаяся, как опухоль, революция доедала детей и уже примерялась ко внукам.

Именно это состояние постоянной войны с кем-то и за что-то было для многих причиной смены места жительства, а вовсе не некий природный космополитизм, который сегодня в очередной раз бичуется провластными СМИ и новыми мыслителями старой, всем знакомой закалки.

Трусость ли это? Возможно, что и так.

Егор Летов в одном интервью говорил: «Здесь нельзя жить. Здесь можно только воевать, болеть, выживать, куда-то пробиваться с боями и потерями. Здесь нет завтрашнего дня. В любой момент тебя могут избить, ограбить, выкинуть в окно электрички инструменты... Издать какой-нибудь новый закон — и лишить тебя всего. В любой момент могут посадить, да и вообще убить без суда и следствия» - такие вот грустные, но, в общем-то, простые мысли и реалистичные оценки.

Людям деятельным, людям, простите, «пассионарным», людям с кипящей внутри яростью тут, конечно, комфортно. У них есть нескончаемое топливо для творчества, необъятный простор для наблюдений, возможность кричать «Вперёд!» и поднимать в атаку полки. А вот простого комфорта жизненного – нет, и не будет. За ним и уезжают.

Возможно, вы скажете, что это вещи, которые не требуют объяснений, что это банальности. Но почему тогда дискуссия продолжается? Хочется кому-то уехать – пусть едет, хочется остаться – пусть остаётся. Но нет, в спину первым летят слова «трус», «слабак», «ну и вали», оставшимся же возвращаются эпитеты «терпилы», «соучастники» и это ещё самые тёплые, почти дружеские. Словно действительно война продолжается. Непонятно, какая война, за что, почему надо что-то делить? Она априорная и потому почти неизбывная.

Восприятие своей страны, как вечного поля боя, которое так точно описал Егор, играет с нами дурную шутку. Оно должно было остаться где-то в двадцатом веке с его гигантоманией и двуполярностью всего, не только политического контекста. Но век прошёл, а проблема осталась. Неотрефлексированная, непонятая, болезненная.

Выскажись!

CARCASS


!