Анонсы Контакты Мы ВКонтакте Мы в Facebook Мы в Instagram Поиск по сайту

Про тех, кто уехал, и тех, кто остался

Дата: | Авторы:

Однажды Россия навсегда разделилась на тех, кто уехал, и тех, кто остался. Это разделение произошло стремительно, но даже после развала Союза, когда, казалось бы, эта дихотомия должна была отпасть сама собой, оно не потеряло актуальности. Казалось бы, почему?

Про тех, кто уехал, и тех, кто остался

И правда, почему?

Почему, к примеру, не уехали в своё время те, кто мог себе это позволить? И почему, те, кто уехал, иногда возвращались, чаще всего, себе на горе, как в случае с Цветаевой или Устряловым. Вы, наверное, помните, что Николай Васильевич, один из столпов национал-большевизма, вернулся в Союз почти с радостью и уж точно с интересом. И поплатился за это жизнью в 1937 году. Как поплатились многие писатели и поэты на исходе тридцатых.

Но это трагедии, а трагедии – это всегда доказательство от обратного. Можно апеллировать к логике – дескать, вот они возвращались, и пострадали. Значит – небезопасно. Но в том-то и проблема затянувшегося двадцатого века: жизнь ничего не значит, важен только выбор. Оставаться в опасной, мрачной среде, или уехать туда, где, по выражению из фильма «Брат», ж*па в тепле – у этого выбора неприятный запашок и солёный привкус.

И ведь как по-разному сложились судьбы у деятелей искусства двадцатого века!

Кто-то вернулся (некоторые даже успешно, к примеру, Алексей Толстой, которого стали называть ласково «нашим графом», умер в 1945 году от рака, день смерти был объявлен трауром на государственном уровне!), кто-то не вернулся и стал мишенью для насмешек, даже ненависти. А вот Солженицына, за то, что вернулся уже в новую страну, подняли на щит. О чём говорить, когда даже Хвосту вручили паспорт торжественно, с намёком на личное участие Путина в процессе возвращения его на историческую родину.

А Бунин, к примеру, не вернулся. Не вернулся позже Бродский, доживший до гибели СССР, не вернулся Довлатов. Просто потому, что бежали они не из Союза, бежали из той страны, которая какой была, такой, в общем-то, и осталась. Как пел совсем уж недавно Непомнящий, «тонкий стиль Набокова не понять в окопе». Государство, которым так стращали либеральные писатели и поэты, развалилось, а окопы остались. И вновь продолжается бой, и дым Отечества нам сладок и приятен, и все мы обязательно погибнем на той единственной гражданской.

А Булгакова, который по глупой случайности (заболел, не смог сесть на корабль) не уехал, так никуда и не выпустили, даже в турпоездку. И ведь он писал лично Сталину, говорил, что если не нужен он тут, отпустите туда, где может пригодиться. Не отпустили, хотя с работой помогли. Пастернак так и не встретился с престарелыми родителями, не выехал и на похороны - так захлопнулся для него железный занавес. И от Нобелевской пришлось откреститься, кстати. 

О футуристах Игоре Терентьеве и Сергее Третьякове в данном контексте и говорить как-то неудобно - оба были расстреляны в 1937 году, когда переродившаяся, как опухоль, революция доедала детей и уже примерялась ко внукам.

Именно это состояние постоянной войны с кем-то и за что-то было для многих причиной смены места жительства, а вовсе не некий природный космополитизм, который сегодня в очередной раз бичуется провластными СМИ и новыми мыслителями старой, всем знакомой закалки.

Трусость ли это? Возможно, что и так.

Егор Летов в одном интервью говорил: «Здесь нельзя жить. Здесь можно только воевать, болеть, выживать, куда-то пробиваться с боями и потерями. Здесь нет завтрашнего дня. В любой момент тебя могут избить, ограбить, выкинуть в окно электрички инструменты... Издать какой-нибудь новый закон — и лишить тебя всего. В любой момент могут посадить, да и вообще убить без суда и следствия» - такие вот грустные, но, в общем-то, простые мысли и реалистичные оценки.

Людям деятельным, людям, простите, «пассионарным», людям с кипящей внутри яростью тут, конечно, комфортно. У них есть нескончаемое топливо для творчества, необъятный простор для наблюдений, возможность кричать «Вперёд!» и поднимать в атаку полки. А вот простого комфорта жизненного – нет, и не будет. За ним и уезжают.

Возможно, вы скажете, что это вещи, которые не требуют объяснений, что это банальности. Но почему тогда дискуссия продолжается? Хочется кому-то уехать – пусть едет, хочется остаться – пусть остаётся. Но нет, в спину первым летят слова «трус», «слабак», «ну и вали», оставшимся же возвращаются эпитеты «терпилы», «соучастники» и это ещё самые тёплые, почти дружеские. Словно действительно война продолжается. Непонятно, какая война, за что, почему надо что-то делить? Она априорная и потому почти неизбывная.

Восприятие своей страны, как вечного поля боя, которое так точно описал Егор, играет с нами дурную шутку. Оно должно было остаться где-то в двадцатом веке с его гигантоманией и двуполярностью всего, не только политического контекста. Но век прошёл, а проблема осталась. Неотрефлексированная, непонятая, болезненная.